Архив/Научные труды/Статьи/Из до гомеровской семантики
 

Из до-гомеровской семантики

Опубл.:
Из до-гомеровской семантики / О. М. Фрейденберг // Академику Н. Я. Марру : [юбилейный сб.] / ред. И. И. Мещанинов. – XLV. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1935. – С. 381–392

 

$nbsp;

Листы: 1   5   6
О. М. ФРЕЙДЕНБЕРГ

ИЗ ДО-ГОМЕРОВСКОЙ СЕМАНТИКИ

1. ДРУГ-ДРУГОЙ-ДРУЖИНА


У Гомера очень часто встречается слово друг, ἑταῖρος. Что это чисто-социальное слово означает не друг, а товарищ, известно из всех словарей. Первоначально ἑταῖρος значит спутник, соратник, сподвижник. Так, о Несторе говорится, что он «выстраивает друзей» (т. е. свои войска)1. Идоменей обещает Агамемнону оставаться его другом, хотя по смыслу он союзник2. Антиной в «Одиссее» говорит: «Дайте мне быстрый корабль и двадцать друзей»3, где речь идет не о друзьях, конечно, а о соратниках. Еще больше оттенено значение термина в сцене избрания спутника для Диомеда: Агамемнон предлагает Диомеду выбрать для себя друга в предстоящей вылазке. Диомед отвечает, что если ему велят это, он выбирает Одиссея, который и будет сопутствовать ему4. Точно так же подруга, ἑταῖρα, означает спутницу: цитра – спутница пира, бегство – спутница страха5 и т. д. Есть ясные следы и того, что друг был идентичен брату; у Гомера оба эти термина появляются вместе. Так, Одиссей обращается к рабам Эвмею и Филотию: «Вы будете двумя друзьями и братьями Телемаха»6. Здесь друг однозначно брату, и нет никакой возможности толковать брат в смысле кровного родства; напротив, и тот и другой термины носят социальный характер со значением близкого товарища. В другом месте Гомер говорит: «Вражда – сестра и подруга … Ареса»7. Здесь не сравнение, не уподобление, а тождество. Комплексное значение друга и брата сохранилось в слове ἔτης, что значит родной и друг; его социальный характер остался в смежном зна
1 Il., IV, 294.
2 Ib., 266.
3 Оd., IV, 669.
4 Il., X, 235 sqq.
5 Оd., XVII, 271, Ib., IX, 2.
6 Оd., XXI, 216.
7 Il., IV, 441.
чении гражданина1. Троянки, выбежавшие навстречу Гектару, расспрашивают о судьбе своих детей, братьев и друзей-родных2; конечно, в такую минуту их интересуют близкие, а не дальние, сородичи, и под словом ἔτης приходится понимать равно близкого друга или близкого родного. В XVI песне Илиады мы снова видим братьев и друзей, соединенных вместе: Гера просит, чтоб Сарпедона погребли его «братья и друзья»3. О том, что ἔτης и ἑταῖρος разновидности одного и того же смысла, говорили уже древние4. Точно так же и в мифах имеется целый ряд случаев, когда друг и брат уравнены. Так, миф закрепил дружбу братьев Геракла и Ификла, Геракла и Полая, сына Ификла. Но любопытен характер такого родства и дружбы: Геракл – сын Алкмены от Зевса; Ификл – сын Алкмены от Амфитриона. Между тем, известно, что Амфитрион – прозвище Зевса, и что в мифе земной брак Алкмены есть только аспект ее небесного брака5. Таким образом, Геракл и Ификл не только братья и друзья: мифологически они двуедины, подобно Амфитриону и Зевсу. Поэтому, и сын Ификла, Иолай, сохраняет дружбу к Гераклу, но эта дружба выражается в том, что Иолай его верный спутник. Такие же братья-друзья Кастор и Полидевк, Агамемнон – Менелай, Зет и Амфион, Орест – Электра, Гелла – Фрикс, Прокна – Филомела и др. Семантический генезис этой увязки объясняется тем, что в первобытно-коммунистическом обществе не было производственно- социальных предпосылок к таким формам сознания, которым было доступно восприятие единичности, и число один носило множественный, resp. двойственный, характер6. Отсюда боги-близнецы7 и боги, расщепленные на-двое*, соединенные в мифе мотивом дружбы, родства или вражды. С одной стороны, ответвляется цикл мифов о братьях-врагах, с другой, о братьях-друзьях. Его частностью является Филиация мифов о братьях-любовниках одной и той же женщины и друзьях-любовниках. Из них огромное количество мифов говорит о любовной связи мужских богов и героев между собой, и это вовсе не «результат позднейшей порчи нравов», а, напротив, чрезвычайно древняя связь дружбы и любви, как форма внутренней семантической увязки
1 Aesch. Sup. 247, Thuc., V, 79, 4, Hes. s. v. ἔτης˙ πολίτης.
2 Il., VI, 239.
3 Il., XVI, 466, ср. VII 295 и IX 464.
4 Ароll. lex. ἔτης˙ πολίτης, ἑταῖρος, συνήθεις.
5 Usener. Gouml;ttl. Synonyme. Kl. Schr., IV, 266 sqq.
6 Н. Я. Марр. К вопросу о происхождении арабских числительных, ЗКВ, V, 611, слл. – Его же. В тупике ли история материальной культуры? Изв. ГАИМК. 1933, вып. 67, стр.73, 101.
7 Usener. Zwillingsbildung. Kl. Schr., IV, 334 sqq
(такова, напр., очень древняя увязка Зевса и Ганимеда, его двойника, позднее любовника)1. Оттого-то у арабов друг значит брат, а у вавилонян друг это любовник, и Таммуз назван другом Иштари; оттого и ныне из социального эвфемизма, вместо любовник или любовница говорят друг, подруга, resp. подруга жизни = жена. Выветрившись из ἑταῖρος, значение любви, и именно общественной любви, осталось целиком в ἑταῖρος, поглотив и заслонив значение подруги. Греческие гетеры по развитию, образованию и социальной независимости стояли неизмеримо выше греческих женщин, особенно жен: совершенно несомненно, что они как институт восходили к иной стадии развития общества, более древней, чем родовой строй2. Точно так же архаичен институт греческих мужских обществ, гетерий, т. е. товариществ, члены которых были друзьями потому, что в первобытно-коммунистическом обществе они были братьями в социальном значении этого слова3; напротив, в христианских общинах такие товарищества стали братствами. О том, что hetairos и hetaira были именами божеств, говорит Зевс Гетерий, Афродита Гетера и праздники Гетериды. О Зевсе говорили, что он получил эго имя по покровительству друзьям, но Афродита? Как Гетера, она была божеством и гетеров-мужчин и гетер- женщин, что значило друзья, товарищи, подруги4. Вообще, название гетеры, приложимое к жрице общественной любви, общественной любовнице, не переставало означать подруги, и свободно-рожденные женщины, равно и девушки, могли называться гетерами5. – О том, что друг только один из аспектов единой сущности божества, говорит еще и наличие в мифах друзей-врагов, т. е. двух друзей, вступающих в поединок, словно это смертельные враги. Такой «поединок дружбы» в эпосе о Гильгамеше и в мифах о Тезее, о Пиритое и др. У Гомера он особенно архаичен. В VII песне Илиады Гектар вызывает ахейцев на единоборство, и его вызов принимает Аякс. Оба героя ожесточенно бьются весь день, и Гектар уже ранен; однако, из-за ночи бой откладывается до следующего дня. И вот два свирепых, непримиримых врага
1 Параллельную реплику дает греческий архаичный быт: ср. у эфебов братьев = друзей, у спартанцев любовников, выполнявших общественную функцию в воспитании молодежи (Plut. Lус., 17).
2 Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. Партизд., 1932, 66.
3 О социальной семастике брата Н. Я. Марр. О полигении семантики (брат и кровь). ИАН 1926, 781 см. Брат это друг-двойник, товарищ по производству, себе подобный. В тупике ли… 67.
4 Аполлодор у Athen. 571 с.
5 Athen., 571 d.
расстаются: они... дарят друг другу подарки, и отныне все будут говорить, что они сражались из-за вражды, но разошлись друзьями1. Итак, борьба переводит вражду в дружбу, и в акте единоборства два врага становятся друзьями. Борьба, основной мировоззренческий образ раннего охотничьего общества, служит мифологической приметой друга. Бой двух друзей, бой за друга, бой взамен друга: Геракл за Тезея, Ахилл за Патрокла, Тезей за Пиритоя и т. д. Это «за» позднее, однако, чем «взамен» и «с» другом. Так, гомеровский Патрокл вступает в бой взамен Ахилла (еще до того, как Ахилл бьется за Патрокла). И что же? Патрокл выходит в бой не в собственном виде, а как двойник Ахилла: он переодевается в его вооружение, предводительствует его войском, повторяет его по внешности и по положению, уподобляясь ему целиком. И в этом назначение Патрокла: он должен быть Ахиллом для троянцев, и для них он – Ахилл2. Во только ли для них? В устах Ахилла Патрокл уравнивается с собственной ахилловой головой3: вмифологическом плане Патрокл уподоблен Ахиллу и является его копией, двойником. Этим он и друг его: их двое, но они едины, и лишь выступает то один, то другой. Они такие же друзья, как Геракл и Ификл, т. е. друзья-двойники, и два мифологических аспекта одной семантической сущности, которая передается мотивами родства, необычайного сходства, одинаковых функций и одновременного рождения. Так, Гектор и Полидамас, его друг, родились в одну ночь; Ификл рождается непосредственно после Геракла и т. д. В мифе много друзей-двойников: Тезей – Пиритой, Орест – Пилад, Диомед – Одиссей и др. Таковы же близнецы Кастор и Полидевк, братья-друзья: один день Полидевк живет на небе, другой с братом в преисподней, и именно этим он настоящий брат. Таковы и примерные друзья сиракузяне Финт и Дамой: один из них хочет умереть за другого, и именно это показывает сиракузскому тирану, что они настоящие друзья4. Другими словами, один из друзей всегда имеет функцию умирания; друг есть другой, один из двух, что значит по-гречески ἕτερος. Самое ἑταῖρος звучит по-ионийски ἕταρος; в то же время ἕτερος; значит другой из двух, один из двух, не тот, а этот (alter). Наличие двойни – это как раз наличие двойника, двух существ и двух предметов; как другой всегда один из двух (иной, не тот), так друг непременно один
1 Il., VII, 299 sqq.
2 Ib., XI, 795, ХVI, 278 sqq.
3 Ib., ХVIII, 80 sqq.
4 Script. Роеt. Hist. Gr., ed. Westermann, р. 345–346 и др. Шиллер сделал их героями баллады «Die Buuml;rgschaft» по Hyg. Fab., 257.
из двойни, непременно двойник и такой же, следовательно, один из двух1. В мифе можно быть другом только одного, – друг всегда другой из двух. По многочисленным мифам видно, что верный, настоящий друг идет в преисподнюю за своим двойником, или бьется за умершего друга, или умирает за него: смерть, как и борьба, входит в семантический состав дружбы. Из обряда и обычая мы узнаем, что друзья, действительно, несли загробную и боевую функции. Греческие аристократы держали при себе так наз. колаков, т. е. первоначально спутников, свиту; в условиях рабовладельческого общества колак стало означать льстец, нахлебник. Эти спутники, выродившиеся в низких льстецов и в презренные подонки общества, сохраняли, однако, за собой название друзей (φίλος, ἑταῖρος), а также близких (συνήθεις) и сожителей (συμβίωτοι)2, что указывает на их теснейшую увязку с лицом, которому служили. Их былое назначение двойников сказывалось в том, что они были как бы «зеркалом, передающим чужие движения и аффекты»3, «тенью человека, с которым стояли или шли»4. Все их назначения сводились к тому, чтобы служить полной копией своего господина; они во всем пародировали его, не имея ни своих собственных мыслей, ни чувств, ни своей собственной жизни (отсюда – позднейшие формы лести и подхалимства, имеющие религиозные корни). Такой друг уподобляется собаке и рабу, потому что и то и другое две метафоры смерти; не будучи рабом социально, он должен был называться рабом, а его двойник, позднее господин, не будучи царем, царем назывался5. Такой друг-колак полная параллель бытового характера к обрядовому царю-рабу Сатурналий, где царь метафорически нес функцию жизни, раб – смерти. Вот такие-то колаки и друзья составляли, дословно, свиту (спутников, сопроводителей) своего хозяина или царя, ту дружину из друзей-двойников, которая первоначально дублировала царя в актах борьбы, жизни и смерти. Эта семантика дружины еще видна в кельтских древних обычаях. Так, Николай Дамаскин сообщает, что кельтский царь имел вокруг себя шестьдесят отборных мужей, которые жили и умирали вместе с ним, связанные следующим обетом: они делят с царем власть, носят одинаковую с ним одежду, ведут равный с ним образ жизни и умирают с ним вместе, будет ли это смерть от болезни, на войне или по иной причине. И никто, прибавляет
1 ἑταρίζομαι дружить, но и вдвоем действовать (Il. XIII 456).
2 Ribbeck. Коlax. Аbh. Sauml;ch. Ges. Wiss., 1884, IX, 69.
3 Рlut. Symp. 53 А.
4 Ib., 53 В. Ribbeck, l. с.
5 Ribbeck, 8, 38.
историк, не мог сказать, чтоб кто-нибудь из них трусил или ускользал от смерти, когда умирал царь1. Эта множественная свита друзей, дружина, архаичней сольного друга, хотя во всей своей множественности она остается, одновременно, единичной, восходя по семантике к тотемистическому мышлению. Космическое мировосприятие дает себя, однако, чувствовать в этом образе царя, находящегося в окружении друзей, подобно солнцу, окруженному звездами. Так, в одном религиозном гимне к царю поется: «Он появляется. . . подобно богу, все друзья вокруг него, в средине же он сам, словно друзья – это звезды, а сам он – солнце»2. Таковы же и римские клиенты, сперва друзья и сопроводители того, кого они должны называть царем и господином, его свита, окружающие, сотрапезники. Впоследствии это смиренные и подобострастные льстецы, которые хвалят все, что говорит или делает патрон, нахлебники, переносящие насмешки и унижения, особенно за едой. Их главной обязанностью было утреннее посещение патрона: подобно тому, как в религиозной обрядности приветствовали рождение и эпифанию солнца, так здесь, в обрядности бытовой, толпа друзей встречала в праздничных одеждах пробуждение и появление своего царя3. У императоров эти клиенты носят имя друзей (amici) и спутников (comites). Ежедневно на рассвете они приветствуют утреннее пробуждение императора, едят вместе с ним, сопровождают его в виде свиты, вместе с ним сражаются (cohors amicorum). Как колаки и параситы, эти друзья теряют свою личность, подражая во всем императору и, по словам Эпиктета, едят у него за столом, как рабы у господина4. Они не имеют своего собственного характера, заменяя его характером своего господина. При дворе Александра Македонского его друзья, гетеры и φίλοι, составляют свиту его телохранителей, окружающих и сотоварищей в войне и в еде5, его спутников и слуг (как Патрокл слуга Ахилла). Каждый из них – другой Александр, и этим его друг.
1 FHG III 418. По Тациту, у древних германцев дружина не приходила живой, если умирал вождь; он бился за победу, а дружина за него (Germ., 14). У галлов дружинники назывались devoti, обреченными смерти (Jul. Caes., В. G., III, 22).
2 Итифаллик Деметрию Полиоркету у Athen. 253 d. О том, что сравнение здесь является культовым тождеством, см. Weinreich, Senecas Apocolocyn., 1923, 45. Также ср. у Стация евхаристикон (благодарственный гимн) в честь Домициана, где он сравнивает возлежащего на пиру с друзьями императора с Юпитером, окруженным небесными светилами, а дворец Домициана с небом (Silv. IV, 2). По Н. Я. Марру товарищ=году и является двойником самца (В тупике ли… 69).
3 Маrt., II 68, VI 88, IX 92, XI 24; Juv. V; Senec. Ерist, 227 и др.
4 Маrt IX 79; Ерict. Diss., IV 8, 41.
5 Связь дружины с едой и питьем основана на семантике еды. См. ниже, ст. 389. Так в у германцев пиры служили жалованьем дружины, Тас. l. с. -Раulу-Wissowa сообщает о гетерах Александра, что этимология слова неизвестна; что завел их Александр, и что эти гетеры проникли в быт из эпоса. . .

2. «НЕПОРОЧНОЕ ЗАЧАТИЕ»

Одиссей встречает в подземном царстве Тиро, и та рассказывает ему, как Посейдон в реке с ней сошелся, а затем сказал: «Радуйся, богом любимая! Прежде, чем полный свершится год, у тебя два прекрасные сына родятся…» и т. д.1 Итак, сперва зачатие, потом благовещение. И вестник его тот, кто только что был виновником этого акта2. Один гомеровский гимн передает, что Афродита, соединившись с Анхизом, говорит ему: «Сын будет у тебя... который наречется Энеем»3. В одном случае вестник благовещения и виновник зачатия – мужчина, в другом женщина. Мы так привыкли к благовещеньям первого рода, что уже не замечаем тех случаев, когда активным началом является женщина, пассивным мужчина. Но миф об Афродите и Анхизе очень интересен: это образчик матриархальных представлений. Женщина, доминируя в общественном производстве и культе, сама выбирает того, кого оплодотворяет, и потому благовествует Анхизу. Но и он не нужен ей, посколько производящее начало она сама; так матриархальное мышление создает представление о «непорочном зачатии». Дева Мария рождает без участия мужчины: это для матриархата характерно. Такой вариант у Луки4. Этот же миф, прошедший через переработку патриархальных представлений, дан у Матвея: здесь ангел благовествует не Марии, а Иосифу, и, возвещая рождение сына, называет его будущее имя и призывает не бояться5. Такой же патриархатный вариант с теми же общими элементами – наречением сына и ободрением – есть и у Луки, но здесь он относится к рождению Иоанна: ангел благовествует Захарии, но не Елисавете6. Конечно, в виде неизбежной уступки имеются и здесь упоминания о женах, от которых родятся сыновья, но самый факт прихода ангела с культовой формулой к мужьям, а не к женам, достаточно говорит о перемене социальных ролей, а потому и религиозных воззрений. Греки и впрямь сохранили мифы с «непорочным зачатием» мужчины, без посредства женщины: так, Зевс рождает из головы Афину, из бедра Диониса
1 Od., XI 235 sqq. Пер. Жуковского.
2 С. Я. Лурье. К источникам Гаврилиады. «Пушкин». Сборн. статей, 1925, 4, прим. 13. И.Г.Франк-Каменецкий. Вода и огонь в библейской поэзии. ЯС, 1924, 146. Е.Norden. Geburt des Kindes. 1924, 87 sqq.
3 Hymn. Ven., 191 sqq.
4 Luc., I 28–38.
5 Matth., I 20–22.
6 Luc. I, 11–20. Захария смущается и трепещет от благовестия, как и Мария...

рождается Загрей. Но ярче всего эта «теория» непорочного зачатия мужчины дана в «Эвменидах» Эсхила1. Аполлон является здесь ревностным апологетом матереубийцы Ореста. Архаичные богини смерти, дочки матери Ночи, Эриннии (Эвмениды) держат сторону убитой матери Клитемнестры; Аполлон – неженатый бог, бог без жены! – защищает Ореста и клеймит убийцу мужа – Клитемнестру. Эриннии – за женщину, Аполлон – за мужчин, Афина, рожденная мужчиной, поддерживает Аполлона. Но Аполлон оттого защищает матереубийцу, что отрицает материнство вообще; он говорит, что мать вовсе не родит ребенка, но только взращивает зародыш. «Родит тот, кто оплодотворяет» – говорит Аполлон, и даже мало того: «Можно стать отцом и без матери»2. Материнство без матери – вот формула, передающая во всей полноте те социальные отношения, при которых женщина не играет ни малейшей роли и умалена до того, что в ней отрицается даже ее природа. Но не так ли считалась оплодотворителем Афродита, не так ли Мария могла зачать, «мужа не зная»? – Оба примера показывают, как мировоззрение строится по общественно-производственным отношениям, но не по биологическим данным.

3. «СТОЛОВЫЕ СОБАКИ»


В 23-й песне Илиады говорится о пышных похоронах, которые Ахилл устроил своему другу Патроклу. Среди загробных жертв Ахилл, между прочим, бросает в погребальный костер двух обезглавленных собак. Но это не простые, так сказать, собаки. Это «собаки повелителя», собаки столовые, τραπεζῆες κύνες. У Ахилла было девять таких собак, и двух он умерщвляет3. Что здесь собака – носитель культовой семантики, говорит то, что эти столовые собаки принесены в качестве заупокойной жертвы герою, и что их именно девять. Если сопоставить, что собака была хтоническим животным, двойником смерти и стражем преисподней, то станет понятна и ее культовая связь с погребением. Но еще любопытней, что здесь не одна собака, а две; именно две собаки были божеством-близнецом смерти в Индии, и у греков собака ада, Кербер, изображалась с двумя головами4. Бросанье собак в погребальный костер – акт, повторный смерти: во время похорон умерщвляются животные, изображающие смерть.
1 См. критику на Бахофена, разбиравшего данный эпизод с точки зрения борьбы матриархального и патриархального права, у Энгельса, Происхождение семьи… 10 слл.
2 Aesch. Eum. 658 sqq.
3 Il., ХХIII, 173.
4 О семантике двойни, двух см. выше, стр. 384.
Листы: 1   5   6