К семантике фольклорных собственных имен ‛Makkus’ и ‛Maria’

Блаженство есть глупость!


О. М. Фрейденберг

К семантике фольклорных собственных ‛Makkus’ и ‛Maria’

Макк – имя шута древнего италийского фарса, ателлан, где у него функция главного действующего лица (протагониста). Формальный анализ этого имени не приводил ученых ни к какому положительному результату; в лучшем случае удавалось констатировать кое-какие связи с культом и думать о перенесении имени с бога на героя, о случайном заимствовании и т.д. Передо мной другая цель: я хочу взять это имя, как одну из разновидностей ономастической группы с основой на mak – mar и проследить ее семантическое содержание и семантические увязки.
I
Макк – имя шута древнего фарса. Н.Я.Марр давно показал, что шут является эквивалентом, ‛бога’¹, – мы должны сказать теперь, эквивалентом стадиальным. Сперва это метафора ‛безумия’ ‛неистовства’, осмысляемая космически; мышление земледельческое изменяет ее в ‛глупость’ и ‛шутовство’. В культе добровольное безумие считается делом, угодным божеству: ‛безумец’, перестав быть ‛богом’, остается ‛угодным богу’. Праздники дураков в средневековой Франции (т.н. fêtes des fous) дают нам понятие об обрядовой глупости и показывают в живом виде ее культовый характер; глупость дает название целому драматическому жанру (sotties) и его протагонисту – буффону, клоуну грациозо и т.д. Одну отрасль таких дураков мы находим в очень древнем обряде, где роль царя переходит к сумасшедшему или шуту². Чисто-бытовая отрасль таких дураков осталась в лице цирковых клоунов, юродивых и глупцов христа ради, да в литературе, особенно в драме, с ее шутами. Привилегия юродивых, шутов и клоунов говорить правду царям остается в быту (ср. право правды в маскарадах, былых сатурнических праздниках), как право двойников самого царя, а еще древнее – и бога. Начиная с земледельческого периода, мотив растительности и мотив глупости становятся неразрывны, в осо-

бенности там, где фигурирует еда или ее дериват, хлеб. Вот несколько примеров. Римский праздник глупости, прототип средневекового праздника дураков, т.н. stultorum feriae, был праздником просушки полбы¹. Один из героев древнегреческой комедии впадает в глупость от бобовой каши².
Поев этой же бобовой каши, герой древнегреческого мифа, Орест, исцеляется от сумасшествия³. Эта связь безумия, resp. шутовства, с бобовой кашей и с едой ее очень глубока: так, например, существуют и посейчас чрезвычайно древние праздники Бобовых королей, представляющие собой вариант Сатурналий; не говоря о том, что центральная роль двойника Сатурна принадлежит шуту, самые бобовые празднества сильно окрашены в шутовской колорит, с тем же шутом – царем, назначение которого – есть бобовый пирог.
II

Бытовые культы уводят нас к бытовому потреблению бобов, как основного питания. Хлеб, как известно, очень поздний производственный продукт. До того, как появилось месиво и мучное тесто, к размолотому зерну прибавлялась вода, и выходила либо каша, либо густая похлебка⁴. С точки зрения исторической стадиальности, мы сперва застаем, в собирательный период, питание травами и плодами деревьев, resp. желудями; в охотничий период это меню сопровождается мясными продуктами и, по-видимому, расширенным репертуаром продуктов плодово-древесных; в раннем земледелии стручковые плоды предшествуют злакам, и бобы (resp. горох и чечевица), сколько мы знаем, из них – древнейшие⁵. Выдающаяся роль стручков, как продуктов архаического питания, оставила и выдающийся след в культе, который всецело восходит к быту – в отношении реалий, к своеобразным формам мышления и мировоззрения – в отношении семантики. Бобовая каша, бобовая и ячменная похлебка, каша из гороха – это основные предметы и с хозяйственной точки зрения, и со стороны осмысления; ‛хлеб’ это ‛господь’, ‛бог’, причем такой ‛хлеб’ вырастает из производства,⁶ в нашем случае – из стручкового плода. Бобовые, ячменные и полбо-ячменные препараты мы видим в центре и античных жертвоприношений, и в виде древнейшей бытовой еды. Еда и

хлеб, играющие очень выдвинутую роль в античном браке, в наиболее освященной форме встречаются в брачных обрядах этрусков, позднее римлян; у них роль хлеба выступает на первый план и дает имя всему обряду т.н. законного брака – confarreatio по-римски, φαρράκια по-гречески, от far полба¹. Если мы вспомним, что свадьба по своему характеру священного действа и по неподвижности распределенных ролей есть один из видов драмы, нас не удивит, что хлеб и хлебное блюдо дает свое имя и другим ее видам. Так, faba и φακῆ, бобовая и чечевичная каша, дает жанровое название миму и фарсу. Праздник бобов в Греции сопровождался едой бобовой каши; в античном фольклоре и у славян боб, горох и фасоль связывались с плодородием и со смертью². Фаллический характер бобовых песен остался и в западноевропейских праздниках Бобовых королей; Такой шутовской царь-боб представлялся властвующим над бобовым царством, и это было царство смерти, а шут, – бобовый король, – царь мертвых³. Отсюда – бобовое табу, широко распространенное у многих народов. Олицетворением такого бобового шута и бога, т.е. бога смерти и плодородия, боба-хлеба и является в античном фарсе Макк. Это неподвижный персонаж, стоячая маска оскского фарса; его основная черта – глупость и обжорство. Как все герои античных фарсов, Макк ест на сцене бобовую похлебку, которую сам же и воплощает: macco значит бобовая каша, любимое блюдо итальянцев рядом с maccherone, хлебным препаратом в смеси с маслом и сыром⁴. Однако, maccu значит по-сардински ‛глупец’, а maccaroni ‛дурак’; fagiolo, боб, означает у итальянцев и ‛дурак’ и ‛глупец’, а fagiolata ‛кушанье из фасоли’ и ‛глупость’. Название шута по каше и похлебке из стручков – обычная для античности вещь; так, известно шутовское имя ‛чечевичная похлебка’, которое раскрывает значение и ‛шута горохового’, рядом, например, с «гороховым Дионисом», с именем горохового бога⁵. Женское соответствие Макка носит название на греческой почве Макко: это шутовская Бобовица, комическая неподвижная маска фарсовой старухи. Об одном юноше говорится в древней греческой комедии: «Разбогатев, он уже больше не наслаждается чечевичной похлебкой (φακῆ), – похлебал он ее до этого по бедности».⁶ Однако, в этих словах дается двусмысленность: под ’чечевичной похлебкой’ или ‛бобовой кашей’ здесь понимается ‛старуха’, любовь которой он делил за деньги, по нужде; ’есть бобовую или чечевичную кашу’ это значит здесь ‛сексуально соединяться’. Комедийная

старуха – тоже неподвижная роль, подобно старухе фарсовой: это уж не Бобовая каша, Макко, а только уподобление бобовой каше. Но и она остается старухой, тем персонажем, которым олицетворялась, обычно, смерть¹, resp. бобовое царство.
III
Семантическим синонимом ‛глупости’ является ‛блаженство’, и юродивые, глупцы и дурачки до сих пор называются блаженненькими. ‛Благо’ и ‛зло’ имели в доклассовом обществе одинаковое мировоззренческое происхождение, и потому социальная дифференциация пошла по линии ‛зла’ в виде ‛злобы’, ‛дури’, ‛блажи’, ‛блажного’, ‛благим матом’ и по линии ‛добра’ в виде ‛блаженства’ и ‛блага’². Н.Я. Марр показал, как ‛хороший’ и ‛дурной’ имеют одинаковое происхождение в осмыслении конкретных общественно-трудовых процессов и восходят к названию социально-производственных групп; когда такая группа делается порабощенной, ее имя приобретает значение ‛дурной’, а имя господствующей группы – ‛хороший’.³ Так дифференцировалось и тотемное название ‛смерть’; сперва оно вмещает понятия (с нашей точки зрения) доброго начала со всеми его противоположностями, и ‛неистовство’, ‛безумие’ – это только его аспекты.⁴ Сюда же входит и образ ‛блаженства’, тоже один из аспектов ‛добра’, причем семантика этих образов динамически изменчива, и ‛благо’ тотемистического периода еще лишено какого-либо качественно-положительного содержания. Греческое слово makar, которое отдельно существует в сохраненном имени собственном ‛Макар’, дает значение ‛блаженного’, еще вне ‛дури’ и ‛глупости’; но зато ‛makar’, имя собственное, принадлежит в фольклоре неудачнику, ‛бедному Макару’, на голову которого валятся все шишки. По яфетической семантике, ‛голова’ Макара и ‛шишка’ дерева, которая валится на голову, однозначны; дерево, плод дерева, человек (который отождествляется в земледельческий период с хлебным злаком) и голова человека семантически равняются друг другу⁵. Этот фольклорный Макар является ‛блаженным’ и ‛несчастным’, былым ‛деревом’, ‛жителем преисподней’. В самом деле, ‛makar’ есть, собственно, ‛умерший’: μακαρίτης – эпитет, специально прилагаемый к мертвым. Только в дальнейшем стадиальном переоформлении рационализированный ‛makar’ получает значение ‛блажен

ного’ в переносном смысле. Точно так же царство этих Макаров – ‛острова блаженных’, νῆσοι μακάρων, острова же блаженных, – наука давно показала это¹, – являются царством смерти, ‛преисподней’, ‛раем’ (когда преисподняя дифференцировалась на ‛рай’ и ‛ад’). Как страна смерти, ‛makaria’ сохранила свое значение в древнегреческом фольклоре: греки, ругаясь, посылали друг друга «к чорту», «в макарию»: конечно, не в страну блаженства, а в страну смерти, тем более, что у них еще было ругательство «убирайся к воронам», что значило ‛погибни’, ‛провались’.² Таковы же выражения в русском фольклоре «куда Макар телят не гонял» и «я тебя к Макаровым телятам спроважу» где ‛телята Макара’ то же, что быки Гелиоса, Гериона или Геракла, что овцы и быки Гермеса, пасомые в странах ‛блаженства’ – ‛смерти’. Множество топонимических Макаров говорит за то, что мы имеем тотемное обозначение: тут всякого рода именно острова (так, Лесбос назывался ‛Маkar’, Эвбея ‛Makris’, а Хиос, Самос, Кос и Родос считались νῆσοι μακάρων) и реки (Makeria, Magoras, Makeris, Makra – Makras и т.д.). Вариантность имен сразу предостерегает нас от искушения рационализировать. Мы должны остеречься той грецизации, в которую впадали так часто сами греки, когда созвучие влекло их к ближайшему родному слову. Значениями %(sym)'*блаженный’, ‛makar’ или большой ‛makros’ мы уже не сможем, подобно грекам, покрыть варианты maкris makeris magoras makras и мн. др.; точно так же античные известия приносят нам названия и негреческих богов – уже богов! – Маkar, Mokar, Makor и мифических героев Makareus, Makaria, Makartatus и др. Это, как предполагал еще Моверс³, боги типа Геракла–Сатурна; Геракл, бог обжорства и фарсовый герой, так же как Сатурн, бог жатвы и жирных Сатурналий, очень удачны для вариантов Макка и его предшествий. Рядом с греческим ‛makar’, ‛жителем преисподней’, тотемистически – смертью, названием социально-производственной группы во всем ее коллективе и единичных членов, названием, следовательно, основного производства и его главных орудий, стоит греческое же ‛makkor’, что означает примитивное земледельческое орудие вроде ‛заступа’ или ‛кирки’⁴. Как раз в значении ‛заступа’ и ‛лопаты’ имеется еще греческое ‛makella’⁵ Здесь, принимая во внимание пережиточность названий и перенос их по функциональности со старого орудия производства на новое, мы имеем вполне реальную примету мотыжного земледелия (makkor) со стадиями предшествующей (makar) и последующей (makella). Макар, связанный с земледельческой работой

и сам олицетворение земли, т.е. настоящий бог, в прошлом тотем, мировоззренческая форма производства, – Макар оставляет след в поговорке, снова в русском фольклоре: «Вчера Макар груды копал, ныне Макар в воеводы попал». Но он попал, как видно, не только в воеводы, но и в хлеборобы и огородники; вчера земля и орудие земледельческого производства, он в фольклорном сегодня становится классово-‛бедным’ и уже выполняет классовую функцию. Но отношение эпитетного имени ‛makar’ к земле, будь это название местности или смерти, выплывает еще раз в связи с землей буквальной и непосредственной: так, орфики прилагают недаром к Земле, как божеству, эпитет ‛makaira’¹. Еще у Гомера эпитет ‛makar’ прилагается только к богам; человек, если нужно сказать об его блаженстве, зовется ‛olbios’². Выражение μάκαρες θνητοί, блаженные мертвецы (позднее –‛смертные’), это не просто ‛умершие’ в нашем смысле; они – ὑποχθόνιοι, ‛подземные обитатели’, ‛жители преисподней’³, и в этой-то ‛подземности’ их первоначальная ‛makaria’; отсюда, уже переносно, жители преисподней начинают называться ‛makares’, ‛блаженные в смерти’, еще дальше ‛блаженной памяти’ имярек. Какова бы ни была стадиальная семантика этого слова, mak-mag или mok-mog находятся в связи с именами земли, местности и преисподней. В земледельческий период, однако, их семантика уточняется и идет по метафорическим линиям ‛еды’, ее препаратов, орудий и носителей, и растений. Напр., наше ‛мак’⁴ (гр. mokon), итальянское блюдо из бобов ‛makko’, ‛makaroni’ в роли ‛глупца’ или ‛мучного блюда’, ‛Makkus’ – олицетворение ‛шута’-‛бога’ и ‛еды’-‛глупости’, греческая ‛Makko’, ‛mageiros’ повар, играющий пережиточно большую роль в фарсе и в комедии (ср.немецкое ‛magen’ желудок), греч. mako ‛месить’ и ‛быть дураком’ и мн.др.; при подъеме m в f перед нами ‛fake’ ‛бобово-чечевичная каша’, ‛fakos’ ‛чечевица’ и ‛fasulia’ по новогречески, ‛fagiolo’ ‛боб’ и ‛дурак’. Таким образом, Фасулис – это эквивалент Макка, а Фаболия – его женское соответствие, которое в Греции носит название Макко. И вот Фасулис – имя новогреческого шута, дурака и обжоры, героя бобового (фасольного) фарса⁵. Греческая фарсовая шутиха-бобовица, Макко,

вариантно называлась и Акко (так звали и кормилицу Деметры). Она была тожественна, как говорят нам античные писатели, другой фарсовой шутихе, Альфите, что значит ‛ячменной муке’; ‛акствовать’ значило ‛становиться глупым’, и когда хотели назвать детей дураками, их называли ‛глупцами Акки’¹. Этими Альфитами и Акками няньки пугали маленьких детей, точно так же, как и Ламией и Мормоной: все они были масками низового, т. н. народного, античного фарса,² и все они, то шутихи и бобово-ячменные дуры, то злые и влюбчивые старухи, были олицетворением смерти и растительности, как ‛преисподней’. Тем интересней, что римская ‛похоронная’, богиня, богиня смерти и публичной любви (она считалась гетерой), носила имя Акки Ларенты (в вариантах Акки Ларунды или Акки Ларентины); это божество смерти, Акка Ларента, эпитетно называлась Фабола (Φάβολα), Бобовая³. Из ее биографии мы знаем, что она была, с одной стороны, кормилицей (снова кормилицей, Аккой!), с другой – гетерой; Геракл, фарсовый бог обжорства, выиграл ее в своем храме вместе с едой; туда приносит ему проигравший жрец обещанную еду и обещанную любовницу, Акку – Бобовицу. Но не эта ли еда она сама? Не женское ли она божество боба, Макко – Акка, соответствие Макка и самого Геракла? – Она еще богиня ‛смерти’, но, вместе с тем, уже ‛кормилица’ и ‛блудница’ Перед нами новые стадиальные черты земледельческого культа, перед нами фаллическое божество земли, так называемой Куротрофы, ‛Детокормящей’, кормилицы – земли, посылающей плодородие, метафорической ‛блудницы’.
Жрец Геракла приводит ее в храм, и там происходит священное брачное соединение бога и богини, дублированное едой.
IV
Но не один ‛makar’ был божеством ‛земли’ и не он один, в собирательный период древесного питания был ‛деревом’, а потом стал ‛растительностью’, уточнившись в бобово-хлебного Макка. Его судьбу разделяла с ним его женская пара. Нам известно всесветное олицетворение смерти и дерева, с прибавлением воды, в женском божестве по имени с той же основой, в форме Марии-Мары и в его вариантах. Это не божество господствующей церкви и господствующего класса; давно от-

мершие боги древних религий продолжают бытовать среди крестьянства еще по наследству от угнетенных народностей; и не в силу «верований», но в силу пережиточности и косной традиции пантеон архаических богов продолжает жить в отсталых слоях крестьянства и несет свои своеобразно классовые функции. Обряды этих богов заключаются в том, что женское божество (иногда и мужское, иногда только одно из них) из дерева или соломы ежегодно выдают замуж, либо умерщвляют путем сожжения, утопления или разрывания на части. Имена такой богини варьируются: это Мара, Мария, Марина, Марона, Морена, Морана, Моруйя, Моряна, Мурена, Моржена, Маргарита, Маржена, Марея*, Марея*, Маркита, Макрина, Макрида, Макарида, Маремьяна и т.д.¹ В античных версиях к Марии примыкают Мара, Мариам и Мириам, и Марта (Марфа): это библейские и евангельские героини, верней, одна и та же богиня в нескольких вариантах². В крестьянских культах и в крестьянском фольклоре Мария считается огненной; она сливается с Маргаритой и Макридой, владычицей влаги небесной и плодов, ключницей неба, управляющей солнцем и дождем³. C одной стороны, в безыскусственном фольклоре Марья идет к роднику и находит там ребенка;⁴ с другой стороны, в библейском мифе Мириам тоже идет к воде и находит там маленького Моисея⁵. Уже давно раскрыто значение ‛воды’, как женского начала; нахождение ребенка в воде – это развернутая в виде ситуации метафора ‛материнства’. Действительно, Мария, Марина олицетворяет собой женский родящий орган и, как персонаж, есть метафорическая ‛мать’, точнее ‛матка’:⁶ и мать всего сущего на земле, и мать всех людей, и непосредственное конкретное начало рождений. Рядом, однако, идет и ее световая характеристика, как дериват небесно-водной природы: Мария – утренняя заря, зарница, звезда морская, светоч, огонь, владычица солнца, зоря; мати Мария ходит и потухает (т.е. на небе)⁷. Аналогично фольклору Мария изображается в евангельской мифологии: она одета в солнце, под ее ногами луна, на ее голове венок из двенадцати звезд. Вослед ей несется вода, как река; но земля помогает Марии, раскрывает свои уста и поглощает реку⁸.

В церковном мифе эта же дева Мария есть море, а в фольклоре Морена – вода, море и смерть¹. Если б имя Макрины могло показаться осмыслением ее водной стихии и власти над дождем, то варианты имени Маркита, Макарида и Макрида указывают, что мы имеем женские формы от ‛mar’ и ‛mak’, и что Макрина – Макрида является связующим звеном между Макаром и Маринами. Любопытно, что и Маремьяне прилагается эпитет вечерней зари, в отличие от Марии – Мареи, зари утренней; но Макарида – это полуночное светило², в соответствии с загробной природой Макара. Как рядом с Макко идет Акко и Акка, так рядом и здесь следуют Ариды, Мариды (sic) и Макариды, владычицы сна, помогающие от бессонницы³, другими словами, божества смерти. Вот к этому-то полистадиальному и поливариантному божеству дерева, светящего неба, смерти и воды прикреплены песни о тонущей девице; обряд, как мы знаем, производил это утопание действенно. Итак, как вода, она потопляется; как светоч, сожигается; как дерево, вешается. В ней, следовательно,еще живет семантический пучок ‛неба – воды – преисподней’ со всеми его дериватами, с прибавлением ‛женщины’, ‛земли’, ‛плодородия’, но этот пучок стадиально развертывается в космическое олицетворение собирательного периода, в тотемное, разрываемое божество периода охотничьего, в земледельческую богиню первенствующего значения, с выделенным преобладанием такой черты, как ‛материнство’
V
Партнер Марии – божество мужское, знаменитый Купало, такой же полистадиальный и многоименный, как и она. Их семантические судьбы одинаковы: их обоих венчают, их хоронят вместе, их гонят, бьют, топят, сжигают. Они оба переживают страсти, проходя мученичество в огне, в воде, на дереве, в обрядах разрываний на части. В быту они чучела и куклы, в религии они боги, в драме они объект разрываемой на части еды тотемного животного-хлеба, в литургии они раздробляемый жертвенный агнец, в мифе и сюжете – будущие герои греческого романа, мученических житий и романа приключений; в реалии они дерево, вода и огонь. В их лице изгоняется зима-смерть, и они дают ответ за свою подземную семантику; но их оживание означает новую весну и новое рождение животных, растений, людей. Когда их убивают, – а до этого еще иногда преследуют, судят, вырывают из рук толпы, – община плачет;

но после похорон этих богов начинают есть, пить и безудержно веселиться. Эти крестьянские боги, умирающие и воскресающие, претерпевают насильственную смерть, обычно весной в ежегодных обрядах, приуроченных к майскому празднику или представляющих его вариант¹. В майских праздниках партнером Марии является уже не Купало, а та или иная разновидность Иоанна: то это Иван да Марья, то Ганс и Гретель (Иван и Маргарита), то Ян и Моржена, то Иван Купало и Морена и т.д., – и недаром Иван Купало отождествляется в фольклоре с Иоанном Крестителем. В Евангельской мифологии Мария теснейшим образом увязана с Иоанном, и увязана тем, что Иоанн оказывается двойником, заместителем Иисуса: матери своей, Марии, он говорит, что Иоанн ее сын, Иоанну – что она его Мать, и Мария с этого момента переходит жить к Иоанну². В фольклоре Иван да Марья – цветки; они сестра и брат, одновременно любовники друг друга³; так, Иоанн и Мария вырастают вместе, как два цветка, и Иоанн носит все те эпитеты, что и Мария⁴. Но те же Иваны являются шутами народных фарсов, шутами-богами, олицетворением племенных, позднее национальных, блюд: Джиованни Маккарони у итальянцев (мучное блюдо), Жан Потаж у французов (похлебка), Ганс Вурст у немцев (колбаса), Ян Пиккельхеринг у голландцев (маринованная селедка), еще у французов Жан Фаринь (мучное блюдо) и т. д.⁵ Наконец, и самое нарицательное имя итальянского шута Zanni идет от Giovanni – Gianni –Zanni, рядом с sanio, sanno, σάννας, τζαννός, именем римских шутов⁶. По-гречески это ‛moros’, ‛mokos’, что соответствует римскому ‛morio’ ‛дурак’ (т.е. mor – mok, коррелят к mar – mak).
Таким образом, обычное соответствие к Марии – это Иван. Он олицетворяет страстного бога, он олицетворяет еду, и в сказке он – принц Солнца, дурак, как и в фарсе. В евангельский миф он попадает только как вариант, существовавший за много веков до позднейшего святого Иоанна. Здесь он замещает по отношению к Марии ее сына Иисуса, тело которого есть хлеб, одежды которого блистают в небе и осеняются облаком, жизнь которого представляет собой страсти с шутовским маскарадом Сатурналий – в конце. И он, Иоанн, сам тут же,

в евангелии, претерпевает мученические страсти. Если у подземного Макара голова страдала от шишек, потому что отождествлялась с древесным плодом самого Макара, то голова Иоанна уже прямо оказалась плодом, и ее, отрубив, подают на блюде во время пира¹. Иоанн – заместитель Иисуса еще и до сцены с Марией: он его предшественник, его более древняя форма. Рождение Иоанна идет параллельно рождению Иисуса, и Иисуса принимают за воскресшего из мертвых Иоанна, Иоанна – за пришедшего спасителя². Сперва Иисус, Мария и Иоанн – единый триморф; затем Иисус обособляется, а Мария и Иоанн становятся параллельными фигурами, которые появляются всегда вместе, в полной симметрии, перед изображением Иисуса; иногда их заменяют Адам и Ева³.
VI
Но Мария еще имела имена Мурена, Мурриена и Мамуриена⁴. И едва ли такая Мамуриена, ежегодно предаваемая смерти, едва ли она была чужда римскому Мамурию. Этого Мамурия ежегодно весной, 15-го марта (т.е. в день Марса), носили по городу, прогоняли, били розгами, сжигали и хоронили⁵. Но Мамурий – это старый Марс, этрусский бог света и растительности; его вариантные имена были Maris и Mamеrs, в связи с ‛mar’ ‛смерть’, ‛mar-mar’ u ‛mar-mai-ro’ сиять, блестеть⁶. С другой стороны, эта же пара женско-мужских богов, ежегодно умерщвляемых, в Греции носит имя ‛far-mak-oi’ фармаки. Еще в классической Греции обряд продолжал жить: избиралась пара из женщины и мужчины, которая олицетворяла злое начало года; ее гнали по городу, били и умерщвляли; эта смерть приносила освобождение от смерти и новое оживание растительности, животных, людей⁷. Этих фармаков топили, побивали каменьями сбрасывали со скалы вниз. В них – парное соответствие к майским царю и царице и к Марии с Иваном, но не только с Иваном, а и с Макком: far-mak-oi дают безличную пару страстных* богов, членов общественного коллектива, ежегодно умирающих и воскресающих. Это еще не индивидуальная богиня Мария и не индивидуальный бог-шут Иван или Макк: это Мария, Иван и Макк с маленькой, так сказать, буквы, сочлены женского коллектива всех Марий и мужского коллектива всех Макков и Иванов. Марии и Макки-Иваны, являясь совокупной

социально-производственной единицей, в то же время представляют в каждом своем отдельном лице и часть этого коллектива, и всего его целиком; они, будучи собой в раздельности, представительствуют за весь коллектив и носят его имя. Другими словами, они восходят к тотемистическому периоду и сами являются тотемами в прошлом; как след, осталось наречение массовой женщины Марией, массового мужчины Иваном («национальные» имена!). Так, в фольклоре многие богатыри называются Ивановичи; Иванушко – в купальских песнях имя хозяина; Ивановы дети – это все вообще люди; каждый новорожденный, получив крещение, называется Иваном независимо от данного ему имени¹. Такие парные соответствия женско-мужских имен, как Макк-Макка (Макко), показывают принадлежность к одному и тому же племени. В таком формальном соответствии находятся примерно, Мария и Марон, эпоним Маронии, связанный с земледелием, растительностью и первым насаждением лозы,² одна из сущностей позднейшего Диониса. К Марону может служить вариантом Maris, мифический герой, река, приток Истра³. Женским соответствием, вариантом Марии, можно считать к Марону мифическое животное по имени ‛marra’: это собака Икария (тоже ипостаси Диониса), которая заставляет увядать траву и цветы, но растит виноград (по-гречески μαῖρα и μαρjα, marja, Марья)⁴. С ней можно связать имя дерева ‛moria’ (Μορία), того священного дерева, которое играло роль в празднике Панафиней и носило на себе следы подземного культа⁵. На фармаках, однако, удобнее всего проследить стадиальность парных страстных* тотемов-богов, поскольку они козлы отпущения; в еврейской обрядности козлов заменяет пара петуха и курицы, причем петух своей смертью избавляет от смерти мужчину, курица – женщину⁶. Но древнее, быть может, пережиток в раввинистической обрядности: вместо курицы и петуха над головой женщины и мужчины вертели горох и боб, а затем бросали их в воду, т.е. топили⁷. Этот любопытный обряд земледельческого быта показывает, как Макк был некогда ‛бобом’ и ‛шутом гороховым’, который вместе с Маккой (не принцессой ли Горошиной?) подвергался ежегодной насильственной смерти, подобно фармакам и последующим Мариям с Иванами или Иисусом. Тем любопытней вспомнить, что и бытовые шуты-короли, он и она, выбирались на краткое время, что приметой избрания служил боб, и что их царствование⁸ заключалось в еде мучного пирога, – а затем их изгоняли.

VII
Майскую пару и кукол типа Марены не только топят и сжигают, но и венчают. Момент брака обязателен, и деревня сопровождала его тем, что сама устраивала массовые соединения женщин с мужчинами. Если наука сейчас реконструирует ежегодный священный брак между Иисусом и Марией, то в фольклоре, особенно обрядовом, такой брак лежит на поверхности. Иван да Марья не просто братки, но и любовники: такова увязка между всеми культовыми и фарсовыми протагонистами, между ‛ею’ и ‛им’, богиней-шутихой и богом-шутом. Но самый брак тоже стадиален. В стадии космического мировоззрения брак связан с культом неба, солнца¹ и семантически означает победу над мраком; так как в тотемистической системе вожак социально-производственной группы есть тотем, то именно этот вожак и является тем тотемом, ежегодным победителем ночного мрака, который вместе со своей женской, равной ему, парой осиливает временную смерть. ‛Брак’ – это одна из метафор ‛смерти’, семантически равнозначная ей; акт брака – акт преодоления смерти солнца, акт схватки и борьбы с преисподней; брачный обряд – это обряд поединка света и тьмы, обряд солнечной победы. Вожак-тотем, поэтому, ежегодно оказывается ‛победителем’ и ‛женихом’: позднее, в родоплеменном быту, ‛вожак’ становится ‛царем’, ‛тотем’ – ‛богом’, но остается ‛победителем’ и ‛женихом’². Таким образом, в период космического мировоззрения ‛жених’ и ‛невеста’ – парные тотемы (позднее боги) победы и оживания, одновременно представители всего коллектива (позднее царя и царицы, бога и богини города)³.
В земледельческий период появляется обрядность прямых оплодотворений, массовые браки с целью плодородия, храмовый, аграрный и бытовой блуд. В женщине подчеркнута сторона производительности, ее природа зачатий и рождений, – но в неразрывной аналогии с рождающей и обсеменяемой землей; женщина-божество есть ‛мать’, подобно земле, ‛мать’-‛матка’, олицетворение органа рождений. В мужском боге подчеркнута фаллическая основа оплодотворителя; он говорит в фарсе священные скабрезности, носит огромный фалл и прибавляет эротическую непристойность к обжорству и глупости. Но, как божество страстной смерти, умирающее и воскресающее, он

продолжает быть богом плодородия, увядающей и расцветающей растительности, хлебом нового урожая, агнцем, т.е. молодым приплодом скотины и человека. Из ‛победителя’ он становится ‛спасителем’, т.е. тоже спасителем от смерти, но уже в виде ‛врачевателя’ и ‛подателя дней’, ‛подателя жизни’, ‛воскресителя’¹.
VIII
Праздники «майской пары» сохраняют полней всего обряды Марен и Иванов². Майский бог называется майским царем и майским женихом, а богиня – царицей и невестой мая. Их свадьба и их венчание – центральное действо в празднике. Cамое интересное, что майские жених и невеста, царь и царица, являются олицетворением майского дерева; они вступают в торжественной процессии в деревню или город, и это означает прибытие весны, т.е. оживание новой растительности, новых животных, новых людей. Параллельно с майской парой так же шествует разукрашенное майское дерево. С деревом, посохом, ветвью ходят из улицы в улицу, из дома в дом, и эти обходы совершает само божество растительности и плодородия³. Одновременно горят майские костры и более или менее вариантно происходят обряды еды, состязаний, ряженья, производительного акта. Есть в майской обрядности и такой момент: майского царя-жениха невинно обвиняют и хотят умертвить, но его спасает его женская пара при помощи венка. Такова, в главных чертах, старинная германская обрядность; в старой Англии майский праздник справлялся несколько иначе. Здесь та же пара жениха и невесты, царя и царицы; ее зовут Марион, и это имя нужно понимать, как вариант к Марам – Мариям – Маренам, но не в виде потомка евангельской Марии. Его зовут Робин, что значит ‛разбойник’; в фольклоре Робин является разбойником, влюбленным в Марион. Страсти этого разбойника разыгрывались в старых церквах средневековой Англии:⁴ он был неправедно гоним и судим, осужден на смерть, но избег гибели. Распинали ли его на кресте и воскресал ли он, неизвестно; обыкновенно в тех сюжетах, которые строятся на мифе о божественном разбойнике, имеются типологические мотивы привязывания к дереву и воскресения на кресте⁵. В лице Марион и Робина мы имеем богов типа Марии и Иисуса, лишь с иной классовой функцией: еврейско-христианский вариант мифа лег основой «священной истории» официальной церкви и сделался орудием борьбы господствующих классов против угнетаемых в период феодализма; другой вариант этого же мифа продолжал бытовать в т.н. народной среде, среди угнетенных крепостных, и его

герой выполнял функцию борьбы с притеснителями-дворянами, землевладельцами-помещиками и феодалами, с городскими богачами. В результате Иисус оброс чертами смирения и покорности, а Робин, напротив, сделался великодушным разбойником, который грабит и убивает богачей и эксплуататоров; он гроза денежной и родовой, особенно земельной, знати, но он защитник бедняков и «мировой справедливец». Между тем, в Иисусе имеются разбойничьи черты, в Робине праведные; уже давно показано в науке, что евангельский разбойник на кресте двойник Иисуса, и что даже оба разбойника, среди которых третьим и срединным распят Иисус, представляют часть троичного бога.¹ Семантический генезис такого бога-разбойника лежит в переосмысленной хтонической природе первоначального олицетворения ‛неба-преисподней’; поэтому понятно и вполне закономерно, что в языках яфетической системы ‛бог’, ‛разбойник’ (resp. ‛вор’) и ‛шут’ эквивалентны², точно так же, как в культе, мифе и сюжете. Таким образом, майский король Робин, бог весны и воскресающей растительности, является прекрасным вариантом к Макку, фарсовому шуту, к Иванам и Ярилам, «народным» богам-чучелам, к скорбным официальным богам типа Иисуса и Иоанна.
В основе, однако, эти весенние игры с Робином и Марион представляют собой праздники плодородия, уходящие в архаическую фольклорную древность. Возможно, что они переродились из такого рода обрядов, вариантом которых были и римские весенние игры в честь Робига и Марса. Робиг – полевой бог, связанный с Матерью-землей и Флорой-растительностью; ему молились о целости колосьев, и Робигалии были его весенними играми³. Не были ли имена Робина и Робига вариантными, еще лишенными «разбойничьей» тематики? Во всяком случае, Марс, знакомый нам как Мамурий, имел ряд женских форм, среди которых Мамуриена соответствует Марионе.
Еще одна особенность английской майской пары заключается в том, что ее сопровождал так наз. morris-dance, т.е. мавританский танец. Необходимыми фигурами этого танца, который совершался вокруг майского дерева с большим шумом и пестротой красок, были: Робин Гуд, Марион, шут, маленький Джон (Иван!) и монах Тэк, Том, играющий на трубе, лошадка, на которой ездят верхом, Дракон и от двух до десяти моррис-танцоров с вымазанными в черное лицами. Кроме главного шута, танцовали еще и скоморохи⁴. Почему morris (и morrice)-dance называется мавританским танцем, не вполне ясно; ему следовало бы