Сюжет Тристана и Исольды в мифологемах эгейского отрезка Средиземноморья

Дорогая Жонечка, посылаю тебе вырванное звено из общего сборника, который имеет историческое значение, как первая планомерная разработка исторической сущности сюжета. Этому сборнику предшествуют в научной литературе только мои захудалые стать: основные работы я так и не могу напечатать, несмотря на все мои чины и ордена. Что сюжет – это не фабула, а мировоззренческая система, открывающая новые миры – я стала доказывать впервые. Заключительная статья этого сборника, которую я тоже хочу тебе послать, показывает, что мои идеи, не успев опубликоваться, разошлись по рукам… Эти мои статьи – высушены, выхолощены, вытравлены

АКАДЕМИЯ НАУК
СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК

ТРУДЫ ИНСТИТУТА ЯЗЫКА И МЫШЛЕНИЯ

II

ТРИСТАН И ИСОЛЬДА
От героини любви феодально Европы до богини матриархальной Афреврази

Коллективный труд Сектора семантики мифа и фольклора
под редакцией академика Н. Я. Марра



1932
Издательство Академии Наук СССР – Ленинград

IV

Сюжет Тристана и Исольды в мифологемах эгейского отрезка Средиземноморья

О. М. Фрейденберг

Передо мной стоит задача обследовать стадиальные эквиваленты сюжета «Тристана и Исольды» на греческом мифологическом материале. Старый локализуется в Средиземноморском районе, преимущественно в бассейне Эгейского моря и, частично, вокруг Черноморского побережья. Однако, сразу же следует оговориться, что этот «греческий» материал будет рассматриваться не в традиционном понимании Греции. Как монолитная величина, она отвергается; здесь будет к ней подход, как к ряду племенных образований, задушенных и обезличенных победившим классом Афин. Перед нами, следовательно, пройдет многоплеменная и многостадиальная Греция; каждое ее племя – в архетипе социально-производственная группа – имеет отдельные формы хозяйства и надстроек, различные социальные стадии неодинакового темпа и характера, отдельные и различные мифологии. С этой точки зрения, прежде, чем говорить о гомеровском эпосе, давшем в позднее время панэллинским, следует взять провинциальный эпос вообще, особенно критский.¹ Из основных критских мифологем мы даем три, причем в центре всех сказаний находится царь Крита, Минос, он же царь преисподней.² Первый мифологический цикл имеет героиней Пасифаю, жену Миноса. Эта Пасифая – дочь Солнца, Гелиоса, сестра волшебницы Кирки, волшебница и сама; ревнуя Миноса, она делает так, что Минос при соединении с женщиной выпускает из себя змей и пресмыкающихся, и потому ни с кем не может соединиться. Сама же Пасифая влюбляется в быка и рождает от него Минотавра – чудовище, которое

живет в лабиринте и требует ежегодной дани от афинян в виде самых цветущих юношей и девушек.¹ Второй цикл сказаний говорит не о жене Миноса, а об его матери, Европе. В Европу влюбляется Зевс и в виде быка похищает ее с Родоса, везет на себе через море на Крит; там она рождает Миноса². Мы знаем, однако, критское изображение Зевса в виде орла; место его любовного соединения с Европой – под платаном.³
Наконец, третий цикл группируется вокруг не жены и не матери Миноса, а его дочери, Ариадны. Ариадна влюбляется в Тезея, выдает ему Минотавра и бежит с ним.⁴ Итак, во всех трех сюжетах рядом с Миносом стоит женщина, то жена, то мать, то дочь, и всюду она связана с мотивом любви. Мужским соответствием к этой жене и матери является бык, и Минос теснейшим образом соединен с Минотавром, чудовищем, имя которого в народной этимологии понималось, как Минос-бык. По одному варианту мифа, это чудовище называлось медным гигантом по имени Талос или Тавр и представляло собой медного человека, трижды в день обегавшего Крит. Он был дан Европе Зевсом и ненавидел иностранцев: кидал в них камни, накалял себя в огне и в своих объятиях сжигал их. По другому варианту, он был сделан Гефестом и подарен Миносу; завидев аргонавтов, он бросал в них камни. Что ‛камень’ не случайно увязан с ‛медным гигантом’, видно из того, что на Крите, где Талосу оказывались почести, он изображался на монетах крылатым юношей с камнем в руках.⁵ – Бык и медный человек, как мотивы, дублируются собакой и золотом. Так, Гефест же делает из огненного золота венок и дарит его Ариадне; и Ариадна и Европа получают в дар собак или, по варианту, медного человека Талоса. Семантика ‛золота’ очень хорошо видна в этом венке Ариадны: она носит его на голове, сделан он из огненного золота и индийских камней, светит Тезею в лабиринте, а затем и прямо является звездой. Таким образом, мотив ‛золота’ есть ‛световой’ мотив и соединен с мотивом ‛драгоценных камней’; этот же миф говорит, что венок Ариадны был ее светящимися золотыми волосами, и потому мы вправе видеть в ‛золотых волосах’ Ариадны, сделанных Гефестом (а вслед за этим и в самой Ариадне), параллель к Гефестовому ‛медному чудовищу’-минотавру. Каждый из трех циклов

имеет свои варианты и дополнения. Так, мы уже знаем, что Минос не мог соединиться ни с одной женщиной. Но вот он влюбился в Прокриду, и она дала ему волшебный напиток Кирки, и тогда он исцелился; в награду Минос подарил Прокриде собаку и дротик.¹ Как же попала Прокрида к Миносу? Она изменила мужу за золотой венок и должна была убежать. Итак, в лице Прокриды с ‛золотым венком’, с ‛волшебным напитком’ и с ‛чудесной собакой’ мы имеем уже дело не с Ариадной, дочерью Миноса, и не с Пасифаей, его женой, а с возлюбленной. Что же это за критская собака? Оказывается, в святилище Зевса Критского находилась золотая собака, сделанная Гефестом и им одушевленная. Эту волшебную собаку украл Пандарей, брат Прокриды, и за то был обращен в камень (скалу)², а по варианту – в птицу, в морского орла.³
С точки зрения сюжета, к критскому эпосу непосредственно примыкает цикл аттических сказаний о Тезее. Как известно, Тезей – борец по преимуществу, подобно Гераклу; он бьется с чудовищами и великанами, избавляя от них страны. Кроме того, Тезей бился и со зверьми; так, он убил марафонского быка и кроммионского кабана, который, по смежному варианту, был кровожадной и безнравственной разбойницей. Отвоевал Тезей и амазонку Антиопу, единоборствуя с женщиной, уже не в виде зверя, но, все же фантастической природы. На свадьбе лапифов Тезей освободил женщину от кентавров, конеобразных чудовищ. Но главный подвиг Тезея – убийство критского Минотавра. Когда Минос потребовал от афинян обычной дани чудовищу, Тезей добровольно вызвался поехать на Крит. Он, среди всеобщего траура, уезжает на корабле к далекому острову; там дочь царя, златоволосая Ариадна, влюбляется в героя, помогает ему убить Минотавра и убегает с ним на корабле от отца. Миф рассказывает, что было две Ариадны, и что обе они получали божеские почести, лишь с одной были соединены праздники грустного характера, с другой – радостного; одной из них Тезей изменил, другая вышла после него замуж за Диониса. Роща, где показывали гробницу Ариадны, называлась рощей Афродиты-Ариадны, и Ариадна подарила Тезею статую Афродиты, которую тот посвятил на Делосе после убийства Минотавра. Вообще, насколько Тезей сливается в культе с Посейдоном, богом воды,

настолько Ариадна неотделима от богини любви Афродиты, являясь просто ее разновидностью; когда Тезей едет на Крит, с ним на корабле находится сама Афродита. Помимо любовной истории с Ариадной, Тезей известен еще двумя похищениями женщин – Елены и Персефоны. Знаменитую Елену Тезей похищает для себя, но Персефону (имя богини преисподней) он добывает для своего друга. Жених, желавший добыть руку этой страшной царевны, должен был сперва биться с собакой (ведь преисподнюю сторожила собака); с этой целью Тезей приезжает в Царство Аидонея (имя бога смерти) и добывает невесту.¹ Однако, то, что Тезей был возлюбленным Ариадны, не пропадает, так сказать, даром для мифа. Тезей становится впоследствии мужем Ариадниной сестры, Федры. А история этой Федры общеизвестна: мачеха влюбляется в пасынка, Ипполита, который отказывает ей в любви и падает жертвой ее мести.² Здесь, в лице Федры, мы имеем тот аспект богини любви, в котором она Иштарь-губительница. Но этот мотив любви-гибели является косвенным для цикла мифов о Тезее.
Прежде, чем расстаться с критским эпосом, необходимо сопоставить его с кельтским сказанием о Тристане и Исольде. Мы видим, что женской фигурой на Крите является божество любви, критская Афродита, называемая то Европой, то Пасифаей, то Ариадной. Она – дочь царя, или жена, или мать. Мужская фигура – это царь острова Минос, божество преисподней в одном аспекте, неба – в другом, теснейшим образом соединенный и с Посейдоном. И мужское божество, и женское аттрибутивно имеют ‛золотые волосы’, которые в варианте заменяются ‛золотым венком’, или ‛золотой собакой’ и являются изделием Гефеста, конкретным металлическим предметом, и в то же время ‛звездой’, ‛огненным светом’, ‛сиянием’.³ Мужское божество варьируется ‛быком’, ‛птицей’ (в частности орлом, морским орлом), женское аттрибутивно ‛собакой’; при этом мужское божество с ‛золотыми волосами’ находится рядом с ‛огненным медным чудовищем’, оба в форме ‛быка’, а женское божество с ‛золотым венком’ или ‛золотыми локонами’ – рядом с ‛золотой собакой’. Параллельно похищается ‛собака’ или ‛женщина’, и герой бьется за женщину с собакой. ‛волосы’ и ‛золотой венок’ дублируются ‛драгоценными сверкающими каменьями’;

тот, кто похищает ‛золотую собаку’, обращается в ‛камень’, и ‛медное чудовище’ держит в руках или бросает ‛камни’. Таким образом, в критском эпосе мы встречаем те же элементы, что в сюжете «Тристана и Исольды», лишь в ином стадиальном оформлении. Здесь, в критском эпосе, еще совершенно наглядно тождество главных героев со зверьми и птицами, с золотом и с камнем. ‛Золото’ имеет совершенно явную огненно-световую значимость, уравнивающую его со значимостью ‛камня’. В то же время это ‛золото’ имеет замену и в ‛меди’; ‛золото’, ‛медь’ и ‛камень’ связываются с ‛собакой’ или с ‛чудовищем’. Однако, все эти неодушевленные предметы – металл и камень, а также животные – собака, бык, птица – фигурируют в критских сюжетах в качестве главного персонажа. Человеческий персонаж представляет ту или иную разновидность мужского бога ‛неба || преисподней || воды’ и женской богини той же значимости, с прибавлением ‛любви’ и ‛красоты’. Мы получаем, таким образом, ряд стадиальной семантики: ‛камень’ – ‛металл’ (медь и золото) ‛птица’, – ‛собака’ – ‛бык’. Эта семантика, функционально изменяясь и переоформляясь, несет в себе ту же значимость ‛неба || преисподней’, которая антропоморфизуется в героях критского сюжета. С точки зрения кельтского оформления, критский эпос представляет собой ту стадию сюжета, когда неодушевленные предметы и животные еще заменяют действующих лиц, людей и героев, переставших быть даже богами, в то время, как в кельтской поэме они уже несут лишь функцию аттрибутов при героях. Мы видим теперь, что не простая случайность эта выдвинутая роль ‛золотых волос’ Исольды, роль ‛собаки’ и роль ‛драгоценного камня’, который является основной приметой, позволяющей распознавать Тристана. То, что в кельтском эпосе осталось недоговоренной деталью, то в критском имеет свое самостоятельное место наряду с действующими лицами. Тристан, рудиментарно уподобленный ‛птице’, когда по птичьи поет при свиданиях с Исольдой, или ‛птица’, приносящая в клюве ‛золотой волос’ Исольды, для критской мифологемы есть либо ‛птица’, похитившая ‛золотую собаку’, либо ‛птица’ во время своего любовного соединения с божеством ‛любви’; и на Крите и у кельтов ‛любовные свидания’ происходят под ‛деревом’. Что касается до истории с чудовищем, требующим дани, и всего, что в данном случае приурочено к Тезею, то здесь не приходится говорить о кельтских переоформлениях, а нужно прямо сказать, что там и тут перед нами одно и то же сказание. Кельтская Ирландия – это наш Крит, король Ирландии – Минос, волшебница Исольда с золотыми волосами – волшебница Пасифая-Ариадна; дядя Исольды, великан Морольт – это близкий родственник Ариадны, великан

и чудовище Талос-Тавр-Минотавр. Тезей совершенно совпадает с Тристаном, и даже мотив парусов, дважды встречаемый у Тезея, так же дважды и в тех же местах мифа остается у Тристана. В этом отношении любопытна в Тезеевом мифе роль двух Ариадн: одной он изменил, и ее культ носил печальный характер, а другая вышла замуж за бога Диониса, и ей посвящались радостные праздники. Этим двум Ариаднам соответствуют две Исольды. Исольда белорукая несет, так сказать, отрицательные функции, и Тристан не хочет стать ее мужем. Но двойственный характер остался и у главной Исольды; то Тристан изменяет ей и уезжает, то пламенно ее любит. Она, возлюбленная Тристана, выходит замуж за Марка. Ее жизнь проходит среди счастья, с одной стороны, в печали и тоске с другой. В мифе все эти реалистические черты являются чистейшими метафорами. Особенно бросается в глаза метафоричность реализма в мифе о похищении Тезеем Персефоны. Мы знаем, что такое похищение Персефоны служило сюжетом священного сказания в Елевсине, но там похитителем был бог смерти, Аидоней, и весь рассказ еще сохранял мифологический характер. В передаче Плутарха мифологические черты заменены реалистическими, и только остались без изменения одни имена; здесь роль божества смерти играет Тезей, а Аидоней оказывается царем, отцом Персефоны, смертной царевны. Чтоб получить царевну в жены, нужно победить собаку. Еще более реалистичен сюжет о Тристане, который борется за собаку для Исольды ; мотив такой борьбы – желание подарить Исольде собаку – вполне реален. Но самая борьба с великаном (условие для получения этой собаки) остается осколком мифа; и волшебный характер самой собаки – еще более мифичен.
Миф, общий для критян и кельтов, имеет свою значительную вариацию в колхском эпосе. Здесь героем является Ясен. Он приезжает к царю Айэту за золотой шерстью барана, которая висит на дубе в роще Ареса и охраняется драконом. Однако, чтоб добыть эту золотую баранью шерсть, Ясон должен запрячь пару огромных быков с медными ногами, дышащих огнем, работы Гефеста. В Ясона влюбляется дочь царя, волшебница Медея, которая дает ему волшебное зелье с тем, однако, чтоб он на ней женился. Ночью они идут в рощу Ареса, дают дракону волшебное питье – яд, добывают золотую шерсть и убегают на корабле Арго. Отец посылает за Медеей погоню, но безуспешно. Они проплывают страны лигиев и кельтов, остров Кирки, минуют сирен, Скиллу и Харибду. Мы узнаем, что впоследствии от этой связи Медея рождает двух сыновей, и что Ясон покидает ее для брака с другой женщиной.¹ Итак, основная концепция мифа здесь та же, что

в «Тристане», но более архаичная: герой приезжает добывать не ‛золотые волосы’ Исольды, а ‛золотую шерсть’ барана. Однако, уже и здесь идет параллельный мотив о царской дочери, волшебнице Медее, влюбленной в героя. Некоторые элементы мифа, рудиментарные у кельтов и играющие роль у критян, получают освещение в колхском эпосе. Это ‛бык’, ‛дракон’, ‛волшебный напиток’ и ‛волшебное зелье’. В «Тристане», чтоб добыть золотоволосую Исольду, нужно убить дракона; в критском эпосе, чтоб Миносу соединиться с Прокридой, обладательницей золотого венка, нужно избавиться от исходящих из Миноса змей; в эпосе колхов, чтоб добыть золотую шерсть барана, нужно убить дракона, – однако, соединение Ясона с Медеей обусловлено тоже этим убийством дракона и добычей золотой шерсти. Другими словами, колхский эпос показывает параллелизм этих двух мотивов, мотива ‛похищения женщины’ и мотива ‛похищения золота’. ‛Дракон’ или ‛змея’ мешает украсть ‛золото’ или ‛соединиться с женщиной’, ‛побороть змея’ – это значит ‛завладеть женщиной’, ‛соединиться’, ‛жениться’. Вместе с тем, освещается и ‛волшебный напиток’, от которого возгорелась любовь Тристана и Исольды. Волшебный напиток Пасифаи лишает Миноса возможности сближения с женщиной и деторождения, волшебный напиток Кирки-Прокриды именно способствует этому; волшебный напиток Медеи дается Ясону с тем, чтоб он сошелся с ней. Итак, первоначальна это не столько романический напиток любви, сколько культовый напиток оплодотворения, имеющий целью акт, лишенный всякого романтизма; там за этим, за идеей цели, лежит повторность двух образов – оплодотворения и влаги, жидкости. Эти два образа получают дальнейшее оформление в аргосских сказаниях. Здесь Зевс оплодотворяет Данаю в виде золотого дождя, в виде персонифицированной волшебной жидкости, в виде той же влаги оплодотворения, но действующей непосредственно и самостоятельно как божество.¹ Сюда же прибавлен и мотив ‛золота’: еще не требуется ‛волшебный напиток’, чтоб ‛овладеть женщиной’ с ‛золотыми волосами’ или бараном с ‛золотой шерстью’, но сама ‛волшебная влага’ есть и ‛золото’ и ‛оплодотворение’. Мы видели точно так же, что Ясон мог добыть золотую шерсть при условии овладения медноногими быками, сделанными Гефестом сейчас, в сказаниях Аргоса, мы снова увидим единую семантику ‛меди’ и ‛золота’. Так, царь Акрисий, боясь потомства, запирает свою дочь Данаю в медный терем под землей; но там к ней спускается Зевс в виде золотого дождя и она рождает Персея. Тогда Акрисий запирает ее с сыном в ящик

и бросает в море.¹ Итак, Даная с сыном живут в ‛море’, в ‛темном ящике’. Конечно, этот, мотив повторяет предыдущий мотив о жизни Данаи в ‛медном тереме’ под землей и о ‛дожде’, оплодотворяющем ее. Даная – божество подземное и водное, которое сочетается с солнечным золотым богом и рождает солнечного сына, Персея, выходящего со своей матерью из воды.² Этот Персей – известный борец с чудовищами, с драконом, с морским зверем, с Горгонами. Эти Горгоны – чудовища, чьи головы обвиты змеями, чьи руки сделаны из меди, а крылья из золота; их взгляд обращал все предметы в камень. И вот Персей, сын золота, побеждает Горгон и с помощью их головы превращает в камень всех, кого хочет.³ В этом мотиве образы ‛женщины’, ‛чудовища’, ‛змеи’, ‛металла’ и ‛камня’ слиты совершенно. Но они снова отделены и перетасованы в эпизоде с Андромедой. Дело в том, что красавицу Андромеду должно было пожрать морское чудовище, она уже была прикована к морской скале и из воды выползал страшный зверь, когда Персей схватился с ним в поединке, убил его и освободил Андромеду. Однако, на Андромеду претендовал ее дядя; но Персей обратил его в камень и женился на Андромеде, обращенной впоследствии в звезду.⁴ Но ведь и Андромеда, хоть и ‛звезда’, есть ‛камень’: она прикована к скале и, по законам мифологического мышления, этим самым уподоблена этой скале. Итак, сын ‛золотой влаги’ побеждает ‛золото-медных чудовищ’, вмещающих в себя и природу ‛камня’, обращает своего соперника в ‛камень’ и женится на каменной принцессе. Любопытно, что мать Персея, Даная, живет под землей и в воде, а жена Персея, Андромеда, представлена мифом на скале среди моря, как жертва именно водного чудовища. Решительно этот же самый миф прикреплен и к Гераклу. Геракл освобождает Гесиону, прикованную к скале, от морского чудовища. Но разница здесь та, что Геракл отвоевывает Гесиону не для себя, а для своего друга.⁵ Геракл, как и Персей, божество солнечное и огневое, и его битва с морским чудовищем обращается в битву за женщину, за водную богиню. Но под этими мифами лежит еще более архаичный образ, показывающий, что два мотива ‛женщины-воды’ и ‛зверя-воды’ были некогда единым мотивом. Так, мы видели,

что Ариадна и Минотавр были значительно близки друг другу, хотя и в двух ипостасях; но припомним кроммионского кабана, убитого Тезеем, представлявшего собой безнравственную женщину, или, наконец, Горгон, одновременно чудовищ и женщин. ‛Убить змея’ – мы видели это – значило ‛овладеть женщиной’; ‛победить водное чудовище’ – значило тоже ‛овладеть женщиной’. В том и другом случае перед нами хтоническое олицетворение – змея или дериват воды; а так как и женщина-преисподняя, то одно стало означать другое, безотносительно к полу. Какая же разница между аргосскими сказаниями о Персее и фиванскими или троянскими о Геракле? – Последние шире. В Геракле мы имеем и огневое божество (его вознесение из пламени костра), и борца с гигантами и чудовищами всякого рода, и похитителя, и благородного освободителя стран – Геракл добывает золотые яблоки, Геракл временно сходит с ума, Геракл служит рабом у женщины и переодевается в женское платье, исполняя женские работы. Геракл отвоевывает собаку и выводит ее из преисподней. Геракл отвоевывает от смерти Алкесту и отдает ее мужу. Наконец, Геракл борется с Лепреем и побеждает его в следующих состязаниях: 1) в прожорливости, 2) метании диска, 3) вычерпывании воды и 4) ловле быка. ¹ Итак, в Геракле видна женская природа, как фаза, доставшаяся ему в земледельческий период; как загробная фаза из космического мировоззрения, в Геракле еще видна связь с преисподней, временное сумасшествие, временное рабство и неузнанность. Такова и его знаменитая прожорливость. ‛Прожорлива’ и ‛ненасытима’ смерть; Андромеду и Гесиону должно ‛пожрать’ водное чудовище; Минотавр ‛пожирает’ детей и юношей; Геракл – знаменитый ‛обжора' и борется с таким же ‛обжорой’ Лепреем. Но где же любовная этиология в этих мифах о Геракле? – Ее еще нет. Он отвоевывает не женщину, а собаку, и выводит ее из преисподней: вот наиболее архаичная версия мифов об уводе из преисподней жены или матери, вроде мифа об Орфее и Эвридике или Дионисе и Семеле. ‛Собака’ – хтоническое олицетворение, в период раннего земледелия дубликат самой ‛женщины’ и ‛преисподней’. Что касается до мифа о Гесионе или Андромеде, то для его разумения вернемся теперь к критскому мифу о Пасифае и Европе. Пасифая влюбилась в быка, но какого? В морского быка, в водного зверя, потому что Посейдон выбросил его из морских глубин в накатах прилива: этот ‛бык’, скотоводческое животное, несет здесь функциональную семантику ‛моря’, ‛воды-преисподней’, из космического периода. От этого чудовища

Пасифая рождает чудовище, Минотавра. Здесь, следовательно, ‛водный зверь’ не ‛губитель’ героини, а ее ‛возлюбленный’, и в свете этого мифа змееборцы, отвоевывающие женщину от дракона, змеи или чудовища, борются со своим соперником, со своей же сущностью в другом аспекте, с самим собой. Так и морской бык, влюбленный в Европу, есть Зевс, есть ее обожествленный и очеловеченный возлюбленный, т. е. ее мужское соответствие в значении ‛воды-неба-преисподней’; он на своей спине перевозит ее через море, и скала Андромеды или Гесионы – это его спина. Подобно морской богине на дельфине, Европа на морском быке является божеством воды. Посейдон насылает прилив, который выбрасывает водного зверя: так в мифе Пасифаи, но так и в мифах Андромеды и Гесионы. Впрочем, есть еще один случай. Посейдон посылает в морском приливе водное чудовище, которое губит Ипполита. Я уже упоминала, что жена Тезея и дочь Миноса, Федра, была влюблена в своего пасынка Ипполита, и за отказ в любви отмстила ему смертью. Здесь ‛водный зверь’ – дублер Ипполита, и дочь Пасифаи повторяет тот же роман с ‛морским чудовищем’, что и ее мать и бабушка. Мы знаем из источников, что Пасифая и Ариадна были местными разновидностями Афродиты. Андромеда была ею же, но осталась в мифе ее жрицей; сюда же принадлежит и Европа.¹ Перед нами женское божество воды, преисподней и солнца, семантически уходящее к космическому мировоззрению, с прибавлением земледельческих черт плодородия, божество, соединенное с мотивом производительности, ставшим в феодальных условиях мотивом любви. Но что мы знаем о самой Афродите? – По лемносским мифам, она ‛золотая’ и ‛золотоволосая’² жена Гефеста (снова Гефеста! И снова связь с золотом, лишь в виде красавицы!), изменяющая мужу с Аресом. Влюбленные тайно встречаются в отсутствии мужа, пока на них не доносит Солнце, и муж не накрывает их на месте преступления.³
От всех этих мотивов нельзя отойти даже на время, не сопоставив их с мифологемой сюжета в «Тристане и Исольде». Если Тезей подлинный Тристан в эпизоде с Минотавром-Морольтом, а Пасифая – Ариадна подливная златовласая волшебница Исольда, то Геракл продолжает нити сюжета еще дальше. Он сливается с Тезеем и Пересом, как солнечное бо

жество, как борец, с подземными силами по преимуществу; но, помимо этого, его сближает с Тристаном временное ‛сумасшествие’, временное ‛рабство’ и ‛неузнанность’, перемена одежды и наружности. Нужно считаться и с тем, что Геракл сильно увязан с кельтами самой древностью, и считается их родоначальником.¹ Некоторые мотивы даны в переоформленном виде: так, Геракл получает миссию добыть ‛золотые яблоки’, а не ‛золотые волосы’ или ‛золотую шерсть’. Здесь космический образ ‛яблока’ (древесного плода) предшествует скотоводческому образу. Но зато, на другие кельтские мотивы фиванский миф проливает новый свет. Так, Тристану приходится отвоевывать чудесную собаку, чтобы послать ее Исольде и тем доставить ей забвение печалей. Геракл тоже отвоевывает собаку, но мы узнаем, что это есть собака смерти, и что он уводит ее из преисподней точно также, как – в параллельном мифе – Алкесту². Это показывает, что отвоевание Тристаном ‛чудесной собаки’ есть то же самое, что отвоевание им Исольды: ведь в том и в другом случае он бьется с чудовищем, с великаном и драконом, и добывает либо ‛женщину’, либо ‛собаку’, две подземных разновидности двух разных стадий. Фиванский миф прямо говорит, что эта собака – смерть, и что уводится она из преисподней. Вспомним волшебную золотую собаку работы Гефеста, в которую вдохнута жизнь, уже увязанную нами с золотой Ариадной, и сопоставим ее с зачарованной собакой Тристана, у которой на шее золотая цепь, а шерсть мерцает всеми красками радуги; эта собака, заставляющая забывать горе, есть солнечно-подземная собака, несущая забвенье смерти, и ее присутствие у золотой Исольды не случайно. В кельтской поэме есть еще одна маленькая деталь, которая почти незаметна, но в свете палеонтологии вполне закономерна: когда Исольда получает от Тристана этот дар, она не хочет забвенья вдали от горестного друга, и бросает собачку с высоты окна в море. Этот прыжок или сбрасывание в море с высоты – типичный солнечно-загробный мотив.³ Словом, с точки зрения стадиальной семантики, фиванская собака функционально несет еще космические черты (‛солнце || преисподняя'), которые получают в ней оформление в период ее одомашнения и ее культа, начиная с раннего земледелия; в кельтском эпосе былые мировоззренческие

черты, в частности, эта живая и реальная собака, становятся ’фантастическими. Но прежде, чем стать ‛волшебной’ собакой в кельтской поэме, эта собака переживает стадию в критском эпосе, где она сделана из металла, но ‛одушевлена’. Прыжок тристановой собаки в море дублируется в кельтской поэме еще в одной сцене: Тристан бросается с большой высоты крутого утеса в море; но ветер относит его на широкий камень скалы, и до сих пор этот камень зовется «прыжком Тристана». Костер Геракла есть тот же костер Тристана или костер Исольды, как аттрибутивная черта их огневой сущности, данной им космическим мировоззрением. Лепрей, с которым борется Геракл, значит в историческое время «прокаженный»; Тристан борется со ста прокаженными, отвоевывая от них Исольду. Однако, по другому варианту, Геракл борется с Буном, а город в Элиде, где происходит борьба, называется Лепроном;¹ мы знаем по топонимике остров Леприю в морскую береговую крутизну Лепру недалеко от Ефеса, знаем и то, что в Лепроне почитался Зевс Левкийский, т. е. Светлый, Блистающий.² По-видимому, Лепрей представлял собой солнечное начало, в другом аспекте хтоническое, и сто ‛прокаженных’ продолжали этот же образ.³ Любопытно, в данном случае, что Лепра есть название морской береговой крутизны, вроде каменного утеса, носившего имя по Тристану, или морской скалы, к которой была привязана и тем уподоблена, Андромеда-Гесиона. В связь с этим необходимо поставить аркадские сказания об Актеоне, которые генетически принадлежат охотничьему периоду. Молодой охотник Актеон увидел купающуюся нагую Артемиду; за это богиня обратила его во льва и его растерзали собственные собаки. Помимо того, что в Актеоне мы имеем типичного тотема, разрываемого на части – прототип воскресающего божества – нужно сказать следующее. Близ Мегары существовал источник и камень, который назывался ложем Актеона; на этом камне он спал во время охоты, а в источнике увидел Артемиду.⁴ Оракул велел сделать медное изображение Актеона и приковать к камню железом. Павзаний сам видел это прикованное изображение. Еще в его время Актеону в течение всего года приносили заупокойные жертвы.⁵ Здесь тождественная противоположность Андромеды и Гесионы: к камню прикован и камню уподоблен бог, а не богиня, и камень носит его имя, как у Тристана. Медное изобра

жение Актеона отводит нас к медному Талосу, медной жене Фрикса, к медным быкам Гефеста; самое имя Актеона столько же связано с ἀκτή, морской береговой высотой и камнем (вспомним Лепру), сколько и с ἀκτίς, лучом и молнией; заупокойный культ Актеона увязывает его с ‛собакой’, с ‛металлом’ и ‛камнем’, как дериватами ‛преисподней’. Купающаяся Артемида дает метафорическое изображение женщины-воды; это та же Андромеда-Гесиона среди прилива, та же Даная в воде, Европа на море, Афродита, купающаяся в морских волнах.¹ Это золотоволосая Исольда на море или Исольда белорукая в реке. Водное чудовище, как мы видели, могло быть и возлюбленным героини; вот почему белорукая Исольда сравнивает воду с Тристаном и говорит, что водные ласки смелее ласк мужа. Но Актеон показывает, что и самый ‛камень’, к которому привязана героиня, может быть ‛возлюбленным’, и некогда так и понимался; во всяком случае, Тристан сохранил эту черту отчетливей, чем Актеон, и остается именно ‛возлюбленным’, аттрибутивно связанным с ‛камнем утеса’ и с ‛драгоценным камнем’. Все же мы знаем ряд мифов, где ‛скала-гора’ и ‛светило’ или ‛вода’ поставлены во взаимоотношение ‛любовной’ связи, но уже в очеловеченном виде. Так, Луна влюбляется в Эндимиона, спящего на верхушке горы;² Афродита влюбляется в Анхиза, живущего на Идейской горе, и приходит к нему в золотом уборе, с золотыми волосами, в сверкающей огнем одежде.³ Как я уже упоминала, в лемносских сказаниях Афродита совершенно уподобляется Исольде. Вся сцена уезжающего мужа, с полдороги приходящего домой и хитростью улавливающего влюбленных на ложе – сюжетно сливается с аналогичным эпизодом кельтской поэмы. Но доносчик – Солнце – и действующие лица – боги греческой религии – показывают, что очеловеченный персонал «Тристана и Исольды» есть только другая стадия этих же богов.
Идя дальше, берем сказания Кефаллении, в частности, Итаки, и тем перебрасываем стадиальный мост к гомеровскому эпосу. Героем здесь является Кефал, а героиней Заря, которая влюбляется в него и похищает. Затем Кефал женится на Прокриде. Много лет он проводит в странствиях и возвращается домой в неузнанном виде. Желая проверить верность жены,